Вы не бывали в Лондоне, сэр? Этот город безукоризненно сер.

Потерянные мысли запутались в проводах и испарились в темноте вечерней Москвы.
Огоньки фонарей убегают в бесконечность, повсюду светятся витрины и рекламы никому не нужных вещей. Мы идём непонятно куда и непонятно зачем... Куда глаза глядят, как в какой-нибудь русской народной сказке.

Через секунды вечности - пустой переход на Новокузнецкой. На фоне его серости виднеется пустая пластиковая бутылка с белой крышкой. Её присутствие здесь так же бессмысленно, как и то, что происходит в моих мыслях.

Я выхожу из метро и иду домой. Темно. Поздно. Я знаю, что мама не спит - ждёт меня. Волнуется. Знаю, но мне всё равно. Я чувствую только усталость и пустоту. И никаких сожалений.

Полутёмный подъезд, который я никогда не любила. Бесчисленное количество ступенек до четвёртого этажа. Ключ поворачивается в замке. Навстречу мне выходит мама с отпечатком раздраженности на лице. Взъерошенная, усталая. Отрывисто спрашивает:
- Почему так поздно?
- Прости.
- Я, конечно, понимаю, что тебе на всех наплевать...
- Нет. Не наплевать.
- Тогда почему так поздно?
- Не знаю.
Она уходит в свою комнату и закрывает за собой дверь. В последнее время она стала слишком часто так делать.
Я прислоняюсь плечом к стене, не снимая куртки. В запутавшихся мыслях всплывают строчки: "Вы не бывали в Лондоне, сэр? Этот город безукоризненно сер."

.

Они шли, держась за руки. Впереди них - две длинные палки с наконечниками, такие, с которыми всегда ходят слепые. Сначала мне показалось, что один из них - поводырь, как это обычно бывает. Они стояли передо мной на эскалаторе в метро и, когда мы поравнялись в переходе, я пригляделась к ним лучше: и увидела две пары пустых, ничего не видящих глаз, две вытянутые вперед металлические палки... Они шли вперед. Они держались за руки. Они поддерживали друг друга. Они, которые не могут даже посмотреть друг другу в глаза.

Что-то перевернулось внутри меня. Мне стало страшно за них: все казалось, что кто-нибудь из них споткнется, что они не смогут придержать дверь у выхода из метро... Но парень шел вперед быстро и уверенно, тяжело ступая ногами в черных, как будто таких же тяжелых, как и его походка, ботинках. А вот девушка даже не протягивала вперед своей палки, она безжизненно повисла в ее руке. Она только держалась за его руку, как будто знала, что с ней ничего не может случиться, когда он рядом.
- Ты хоть что-нибудь будешь делать?! - вдруг резко спросил он её.
- Я пытаюсь...
Но металлическая палка по-прежнему безжизненно повисла в её руке.
Они вышли из метро и скрылись в серой мгле дождя. 

Без темы.

А я смотрю на свой старенький потрёпанный телефон N97, который лежит рядом с новеньким аккуратненьким Iphone 4S, и мне становится безумно грустно.
У меня есть странная привычка привязываться к вещам. Nokia N97 мне подарили на четырнадцатилетие, мы провели с ним два с половиной года совместной жизни, за которые так многое изменилось. И во время всех этих перемен, как бы грустно мне ни было, он всегда был со мной: поддерживал музыкой, милыми картинками на экране и приободрял эсэсмэсками.

Цветы для Элджернона

В последнее время у меня какая-то ужасная пустота в мыслях. Я только и делаю, что бессмысленно пялюсь в экран компьютера, когда появляется свободное время.

Даже о потрясающей книге "Цветы для Элджернона" не написала ни одной строчки. На тему проблем, затронутых в ней, можно говорить бесконечно: но я не поговорила ни с одним человеком, хотя её читали многие мои знакомые... Во всяком случае, дальше "мне так жалко эту мышку" и "я рыдала в конце" разговор не продвинулся.

А ведь в Чарле Гордоне произошло не какое-нибудь заурядное раздвоение личности. Его подсознание отделилось от сознания, оживило того несчастного Чарли, которого новый Гордон пытался в себе убить. Он стал другим человеком не потому, что наконец-то обрёл разум, а потому, что слишком увлёкся этим разумом, часто забывая об истинных чувствах. О доброте, в которой ему когда-то не было равных. Всё это новый Чарли обретёт только ближе к самому своему концу, когда прежний Чарли всё-таки возьмёт над ним верх.

Но так порой происходит не только с умственно отсталыми - так происходит с каждым из нас. За каждым хоть иногда подглядывает зеркальное отражение самого себя, напоминание о прошлом, которое иногда очень хочется забыть... Каждого из нас окружающие принимают изменёнными настоящими, когда, быть может, ни за что не приняли бы нас такими, какими мы были  в прошлом. Но отголоски ушедшего очень любят отыгрываться на настоящем, возвращаться вновь и завладевать им. Рушить всё, что ты так долго и тщательно строил...

Прочитав последнее предложение книги, я всей душой захотела вправду найти могилку Элджернона и положить ему цветы.

P.S. Кто читал, поделитесь мыслями)

Истории

Они стояли совсем рядом, и расстояние между ними поминутно уменьшала тряска в вагоне метро. Они оживленно о чем-то переговаривались, она смеялась, он улыбался. Она - старая женщина лет 50, совсем не привлекательная и не особо хорошо сохранившаяся. Он - с волнистыми, полуседыми волосами и вываливающимся животиком в черном свитере. Поезд подъезжает к станции "Ленинский проспект", он прощается с ней, подходит к выходу из вагона, а пока поезд все еще едет, только и делает, что смотрит на нее. Такими серо-голубыми глазами, в которых застыла какая-то неопределенная, невыразимая грусть. Несколько раз он махнул ей рукой на прощанье, несколько раз она ему улыбнулась. Своей старческой, слегка усталой улыбкой.
Но поезд остановился на станции "Ленинский проспект", он вышел, и несколько секунд я смотрела ему вслед: обернется или не обернется? Обернулся. Посмотрел в окно, именно в ту сторону, где теперь сидела она, и в его грустных глазах как будто на мгновение промелькнула тень счастья.

Подумать только, сколько историй можно создать, всего лишь наблюдая за людьми в метро. 

Детство заканчивается тогда, когда появляются воспоминания, вызывающие грусть.

Из глубины уютных детских воспоминаний всплывает тихий зимний вечер. Лобня. Под ногами похрустывает снег. Я иду домой из библиотеки - кажется, я как раз взяла книжку со сказками Андерсена. Осторожно спускаются сумерки, бело-серая, как вата, метель обволакивает улицы. Мне тепло в своей шубе, варежках и том самом комбинезончике, в который так любят одевать своих детей заботливые родители. Но при мысли, что скоро я окажусь на красно-клетчатом диване, зажимая в руках кружку несквика, мне становится еще теплее. По-прежнему шелестит метель, на щеках появляется румянец. Я думаю о том, что люблю зиму. Люблю этот похрустывающий под ногами снег, люблю эти осторожные сумерки, эту дорогу, которая скоро приведёт меня домой...

И ещё бесконечное множество таких воспоминаний, коротких, но ярких и каких-то по-детски сказочных. Они согревают, от них становится тепло - как мне тогда в тот тихий зимний вечер. И почему-то их мучительно хочется вернуть назад, оживить, снова превратиться в маленькую девочку, которая любит зиму. Просто потому, что ей никогда не было холодно. 
P.S. Уже второй пост подряд - о детстве. К чему бы это, как вы думаете?..

Вспомнилось.

А я вдруг поняла, что первая любовь пришла ко мне вовсе не в 14 лет. Гораздо раньше. Тогда Фефиловы еще жили Лобне, я училась в начальной школе и очень любила, когда мы с мамой приезжали к ним на выходные.

Его звали красивым именем Серёжа. У него были какого-то странного, но тоже очень красивого, пепельно-серого цвета волосы и длинные ресницы. Он жил в одном доме с моим двоюродным братиком и был на два года старше меня. Однажды меня занесло в нему в гости, он очень мило учил меня играть в бильярд и рассказывал про свою школу. А его мама как-то невзначай заметила, что по нему сходят с ума все девочки его класса.

И хотя мне совсем не хотелось сливаться с толпой, я каждый раз краснела, когда мы все вместе ходили кататься с ледяной горки.
Потом Серёжа переехал то ли в другой город, то ли на другую улицу. И я долго грустила из-за того, что больше никогда его не увижу.

Где-то ты сейчас и каким стал теперь, волшебный мальчик Серёжа с пепельно-серыми волосами?..