Старые часы с ржавым, поблёкшим маятником висели на белой стене. Её покрасили только вчера - привезли новую мебель, переклеили обои в комнатах... А часы оставили. Быть может, они привлекали своей старинностью - казалось, они столько пережили, что стали неотъемлемой частью этой квартиры и просто выбросить их было бы преступлением.
Часы хорошо помнили, как впервые попали сюда. Новенькими, блестящими их упаковали в большую картонную коробку, заклеили скотчем и повязали подарочной ленточкой. Потом - темнота. Слышался стук, грохот, гул машин. Через безымянное количество времени в коробку ворвался яркий белый свет... Две руки - обе в обручальных кольцах - бережно достали часы из коробки. Послышались крики "Горько, горько!" - эти слова сопровождались оглушительным смехом и, как показалось часам, были выкрикнуты совсем некстати. Потом их так же бережно положили в тёмную, самую отдалённую от выкриков "Горько!" и звона бокалов комнату, и там они пролежали до самого вечера. До тех пор, пока не увидели прямо перед собой лицо с тоненькими чёрными усами и поблёскивающими голубизной глазами, которые, казалось, никогда не переставали смеяться.
Часы хорошо помнили, как впервые попали сюда. Новенькими, блестящими их упаковали в большую картонную коробку, заклеили скотчем и повязали подарочной ленточкой. Потом - темнота. Слышался стук, грохот, гул машин. Через безымянное количество времени в коробку ворвался яркий белый свет... Две руки - обе в обручальных кольцах - бережно достали часы из коробки. Послышались крики "Горько, горько!" - эти слова сопровождались оглушительным смехом и, как показалось часам, были выкрикнуты совсем некстати. Потом их так же бережно положили в тёмную, самую отдалённую от выкриков "Горько!" и звона бокалов комнату, и там они пролежали до самого вечера. До тех пор, пока не увидели прямо перед собой лицо с тоненькими чёрными усами и поблёскивающими голубизной глазами, которые, казалось, никогда не переставали смеяться.


