О "хорошем кино", Советском Союзе и смысле жизни

Бывают такие фильмы, после которых весь мир в голове переворачивается. "Легенда №17" - один из них.
С каждым голом Харламова-Козловского в зрительном зале кто-нибудь хлопал. А когда на экране показались титры и люди начали постепенно выходить из зала, я услышала:
- Б...ь, неужели еще могут снимать хорошее кино?!
Пожалуй, эта - пусть и грубая - лучшая похвала современному русскому кинематографу. И я, как все, кто посмотрел этот фильм, под ней подписываюсь.

Ведь он о многом заставляет задуматься. Задуматься о Советском Союзе, о стране, которую я не знаю, о людях, которые в ней жили, и о том, что осталось от этой страны сейчас. Когда кто-то в моём присутствии восхваляет Советский Союз, я сразу же начинаю разглагольствовать об ущемлении личности и даже привожу аргумент своим убеждениям - повесть Бориса Васильева "Завтра была война" (в тридесятый раз повторю: кто не читал - прочтите!). Но теперь я поняла: только в такой стране, только с такими, часто жестокими законами и принципами, могли сформироваться люди с такой несокрушимой силой духа. Они знали, ради чего живут.

Исповедь.

Весна, так долго дремавшая под слоями грязного снега, наконец-то вырвалась на свободу. Вместе с солнцем, голубым небом и улыбками. И, когда задираешь голову, чтобы посмотреть на это уже забытое голубое-голубое небо, вдыхаешь этот особенный запах наступающего тепла,  душа как будто перерождается...
Когда я шла от почты и до почты по залитым солнцем улицам, которые вместо серых и унылых стали яркими и разноцветными, заглядывала в ручейки луж на асфальте, чтобы увидеть в них иероглифы веток на фоне кусочка безоблачного неба, и подпевала музыке в своём неизменном плеере, я вдруг почувствовала... Лёгкость. Как будто я больше не привязана силой гравитации к земле. И теперь я, как весенний ветер, могу подняться в небо и улететь, куда мне захочется...
Я отпустила. Я наконец-то по-настоящему его отпустила. Окончательно и бесповоротно. Воспоминания больше не терзают меня тем, что могло бы быть, а имя "В..." больше не заставляет вздрагивать. От этой мысли мне захотелось рассмеяться на всю улицу - и плевать, что подумают люди,  - и чуть ли не вприпрыжку побежать по ступенькам. Я вдохнула запах весны всеми легкими - наверное, впервые за эти долгие три года. Шумно выдохнула - и почувствовала, как от камня, который когда-то пригвоздил меня к земле, ничего не осталось. Я улыбалась всю дорогу - я давно так не улыбалась.

Теперь, теперь я снова могу смотреть, как солнце отражается в окнах и не думать, что оно отражается и в его окне. Теперь я могу улететь, с лёгкостью оторвавшись от земли, куда захочу и с кем захочу... Вопрос только в одном: смогу ли я однажды испытать к кому-нибудь такое же сильно чувство, которое испытывала к нему?... Надеюсь, смогу. Нет, не надеюсь - верю. А это совершенно разные вещи.
Я верю, я уже чувствую, как потихоньку отрываюсь от земли и как внутри просыпается так долго мерзнувшая весна.

P.S. Простите за излишнюю откровенность и романтизм - мне просто вдруг очень захотелось, чтобы те, кто чувствовал нечто подобное, тоже смогли этой весной наконец-то оторваться от земли...)

Париж. День последний.

Я бы написала о том, как мне понравились некоторые экспонаты в музее современного искусства Pompidou, а главное - о панораме, которая открывается из его окон, но ведь всё это не так уж важно... Важно то, что на Монмарте дедушки-художники дрожащими руками запечатывают в конвертики свои картины, иногда так криво, так неуклюже, как будто не хотят с ними расставаться. Куртки этих художников несмотря на свою серость становятся разноцветными - они сплошь заляпаны краской. Такие маленькие, всех оттенков пятнышки, а если только представить, сколько за ними скрывается осторожных движений кисточкой по холсту, сосредоточенного вглядывания куда-то в глубь этого холста, потраченной краски и чего-то такого, что недоступно скупающему их наброски прохожему, - если только представить всё это, станет чуточку грустно. Я, если уж по-честному, ровным счетом ничего не понимаю в живописи, но художники всегда меня восхищали. Мне нравится в них всё: их старая потрёпанная одежда, их бедность, их усталая сосредоточенность в пытливых глазах, их бесчисленные палитры... Иногда мне даже хочется стать одной из них. Но, наверное, у меня просто не хватило бы на это духу.

Париж. День четвертый.

Конечно же, я не могла не найти на свою непутёвую голову приключений, приехав в Париж.
Все началось с того, что мы шли к Триумфальной арке (до нее от Лувра целая улица с магазинами-кафе и так далее, а главное, кучей туристов). Мы - это я и мама, ибо мне только 17, и выезжать одна за границу я еще не в состоянии) Мама любит ходить быстро, чтобы за минимальное количество времени достичь нужной цели, я люблю ходить медленно, потому что люблю смотреть по сторонам. Я, как всегда, остановилась, чтобы сделать фотографию... А когда обернулась - мама уже исчезла в толпе бесчисленных прохожих. Как истинный оптимист, я решила не отчаиваться и всё-таки дойти до Триумфальной арки, надеясь найти ее там.

Париж. День третий.

Сразу перехожу к третьему после первого, так как второй не был особо примечателен.

Французов можно узнать безошибочно: их выдаёт выражение больших глаз с длинными ресницами, утонченные черты лица, шарфики и пальто на пуговицах. Во всей их внешности есть что-то типично французское - они даже сигарету в большинстве своём зажимают исключительно двумя пальцами.Мне нравится не только наблюдать за ними, но даже просто смотреть на них (подчеркну: наблюдать за кем-то и просто смотреть на кого-то - совершенно разные вещи). На их походку, задумчивый взгляд и лёгкую тень улыбки... В эти мгновения я проникаюсь к ним какой-то особенной любовью, как будто я всё время жила среди этих до милого странных, загадочных людей, только вот ни они, ни я об этом не знают.

Париж. День первый.

Да-да, я же говорила, что все мечты должны рано или поздно сбываться;)
В Париже, в отличие от Москвы, где через сугробы едва подберешься к двери подъезда, наступила настоящая весна. Хотя и здесь в конце марта обычно бывает гораздо теплее....

Первым пунктом в списке достопримечательностей стал Notre Damne de Pais, он же Собор Парижской Богоматери. Почему-то мне всегда казалось, что, когда я зайду внутрь этого загадочного здания, которое так красочно описывал Гюго, мне станет как минимум не по себе. Эти чудища, слишком похожие на самих демонов, чем на то, что может их отпугнуть, какой-то зловещий готический стиль, погруженный в полумрак зал и сводчатые потолки... Да, он оказался именно таким, каким я его себе представляла. Но мне не было ни страшно, ни жутко - напротив, когда я зашла внутрь, под его мрачные своды, мне показалось, что в меня проникает что-то светлое... Не было того ощущения, которое всегда преследует меня в церкви: я не понимаю, перед какой иконой креститься да и зачем вообще это нужно, не понимаю, почему на меня косо смотрят со всех сторон (или мне просто кажется, что каждая икона так и кричит мне о моём невежестве), если на мне нет головного убора... Одним словом, я не люблю заходить в церкви, хотя, вроде бы, никаких страшных грехов я не совершала. Разве что мне всегда казалось, что Бог не совсем такой, каким придумали его люди.

Сердце (реалистическая сказка)

- Сердце! Продается сердце! - кричал надрывным охрипшим голосом человек в старом потертом пальто. Его низко посаженные, серо-голубые, но уже выцветшие глаза устало и сосредоточенно выглядывали исподлобья. Щетина на пожелтевшем лице сочеталась с грязными всклокоченными волосами. На Старом Арбате стояла апрельская весна, когда кое-где еще виднелись комки грязного нерастаявшего снега, а улицы пронизывал теплый солнечный свет. Выходной. Прохожие неспешно прогуливались вдоль верениц фонарей. Многие из них слишком привыкли к тому, что на улицах Москвы часто встречались самые странные и необыкновенные личности, и поэтому не обращали на кричавшего никакого внимания. А те, кто все-таки замечал его, всё равно проходили мимо. Во-первых, они были чересчур увлечены своими неотложными делами, чтобы выяснять, каким образом этот человек пытается продать чье-то сердце. Другие считали его пьяным. Третьи думали, что слова "продается сердце" - еще один слоган какой-нибудь изощренной коммерции. Но ни одно из этих объяснений не соответствовало действительности.

В выцветших глазах пронеслось отчаяние. Он засунул руки в карманы своего пальто и, резко развернувшись на одной ноге в другую сторону, зашагал по Арбату. Издалека можно было видеть, как как через несколько минут он дёрнул за коричневую ручку стеклянную дверь Макдональдса. Оказавшись внутри, он, не останавливаясь у длинных очередей к кассам, быстро поднялся по лестнице на второй этаж. Направился к черному дивану у окна, где, обхватив худые колени руками, сидела бледная девушка. Длинные, чуть спутавшиеся русые волосы рассыпались по плечам. Джинсы, белый шерстяной свитер и серебряная подвеска совсем не сочетались с бедной и потрепанной одеждой подошедшего к ней человека. Остекленевшие глаза смотрели в пустоту, как будто видели только то, что рисует перед ними воспалённое воображение. Если бы не неестественная бледность, она даже могла бы показаться красивой.